«Живописец»

    (Из записок гробовщика)
   
   Однажды, когда я сидел у Мартына Григорьича, вошел мастеровой:
   — Пришли от Данила Петровича.
   — Зачем? — спросил хозяин.
   — Да за гробом.
   — Кто у них умер, уж не жена ли?
   — Нет, Данила Петрович сам изволил скончаться...
   Мартын Григорьич всплеснул руками:
   — Может ли это быть? Бедный! Давно ли мы с ним виделись?.. Такой талант! Такое сердце!
   — Просят дощатого гроба подешевле, а у нас такого нет, — прервал его хладнокровно работник.
   — Неси какой есть готовый, не твое дело... Бедный, бедный Данила Петрович!.. — С сими словами он взял шляпу и сказал мне: — Хотите ли поклониться праху незнакомого вам, но замечательного человека? Пойдемте со мною. Вы слыхали о Шуйском?..
   — Никогда, — отвечал я, — но я готов идти с вами.
   — Так! Участь этого человека быть неизвестным; но по крайней мере он начнет жить после смерти; может быть, мне суждено быть его проводником к бессмертию. Неужели и вы не знаете, что мой бедный неизвестный Данила Петрович был, может быть, одним из первых живописцев нашего времени?..
   — Я никогда не видал ни одной его картины...
   — Не мудрено, потому что у него не было ни одной конченой; но пойдем в его мастерскую, и вы уверитесь, что я говорю правду. Я недавно с ним познакомился; он был очень, очень беден, но все, что скрывалось в его голове, все, что нечаянно он бросил на полотно нетерпеливою кистию, того я вам пересказать не сумею... Вы сами увидите...
   Мы вошли. Грустно было смотреть на мастерскую бедного художника. Бледный труп его лежал на простых досках; на лице его еще остались следы внутреннего, недавно погасшего огня; черные волосы лентами струились с прекрасно образованной головы; но все было искажено, запятнано смертию; его покрывало едва держащееся рубище; вокруг были разбросанные краски, палитра, кисти; на огромной раме натянутое полотно; оно невольно приковало мое внимание; но на холсте не было картины, или лучше сказать, на нем были сотни картин; можно было различить некоторые подробности, начертанные верною, живою кистью, но ничего целого, ничего понятного.