Я не хотел верить этому известию - так живо представлялся мне веселый,счастливый Ковалев на последнем бале...
Судья. Какой обряд был совершен при твоем посвящении? Китискэ. Я принял святую воду и был наречен Дзюриано. Судья...
. А Аксаковы? А наша несравненная певунья2? Боже мой! Как грустно до сих пор звучит ее голос в моих ушах. С болезненной болью в сердце прочел я Ваши строки о последнем..
Но все эти господа так радушны, так гостеприимны, так чистосердечны, что я их от души полюбил; ты па можешь себе представить, как меня прельщает их полное равнодушное невежество обо всем, что происходит вне их уезда; с каким наслаждением я слушаю их невероятны суждения о единственном нумере "Московских ведомостей", получаемом на целый уезд; в атом нумере, для предосторожности обвернутом в обойную бумагу, читается по очереди все, от привода лошадей в столицу до ученых известий включительно; первые, разумеется, читаются с любопытством, а последние для смеха, - который я разделяю с ними от чистого сердца, хотя по другой причине; за то пользуюсь всеобщим уважением. Прежде они меня боялись и думали, что я, как приезжий из столицы, буду им читать лекции о химии пли плодопеременном хозяйстве; по когда я им высказал, что, по моему мнению, лучше ничего не знать, нежели знать столько, сколько знают наши ученые, что ничто столько не противно счастию человека, как много знать, и что невежество никогда еще не мешало пищеварению, тогда они ясно увидели, что я добрый малый и прекраснейший человек, и стали мне рассказывать свои разные шутки над теми умниками, которые назло рассудку заводят в своих деревнях картофель, молотильни, крупчатки и другие разные вычурные новости: умора, да и только! - И поделом этим умникам - об чем они хлопочут? Которые побойчее, те из моих новых друзей рассуждают и о политике; всего больше их тревожит турецкий султан по старой памяти, и очень их занимает распря у Тигил-Бузи с Гафис-Бузи; также не могут они добраться, отчего Карла Х начали называть ДонКар-лосом... Счастливые люди! Мы спасаемся от омерзения, ко торое наводит на душу политика, искусственным образом, - т. е. отказываемся читать газеты, а они самым естественным - т. е. читают и не понимают... Истинно, смотря на них, я более и более уверяюсь, что истинное счастие может состоять только в том, чтоб все знать или ничего не знать, и как первое до сих пор человеку невозможно, то должно избрать последнее. Я эту мысль в разных видах проповедую моим соседям: она им очень по сердцу; а меня очень забавляет то умиление, с которым они меня слушают. Одного они не понимают во мне: как я, будучи прекраснейшим человеком, не пью пунша и не держу у себя псовой охоты; но надеюсь, что они к этому привыкнут и мне удастся, хотя в нашем уезде, убить это негодное просвещение, которое только выводит человека из терпения и противится его внутреннему, естественному влечению: сидеть склавши руки... Но к черту философия! она умеет вмешаться в мысли самого животного человека... Кстати о животных: у иных из моих соседей есть прехорошенькие дочки, которых, однако ж, нельзя сравнить с цветами, а разве с огородной зеленью, - тучные, полные, здоровые - и слова от них не добьешься.
... I felt wretched and feverish: and yet I had delightful interlusive recollections, in between, of that lovely little Gh ziyah, who danced that exquisite, marvellous, entrancing, delicious, and awfully oriental dance that I saw in the afternoon.
By Jove, she was a beautiful creature. Eyes like two full moons; hair like Milton's Penseroso; movements like a poem of Swinburne's set to action. If Editha was only a faint picture of that girl now! Upon my word, I was falling in love with a Gh ziyah!
Then the mosquitoes came again. Buzz — buzz — buzz. I make a lunge at the loudest and biggest, a sort of prima donna in their infernal opera. I kill the prima donna, but ten more shrill performers come in its place. The frogs croak dismally in the reedy shallows. The night grows hotter and hotter still. At last, I can stand it no longer. I rise up, dress myself lightly, and jump ashore to find some way of passing the time.
Yonder, across the flat, lies the great unopened Pyramid of Abu Yilla. We are going to-morrow to climb to the top; but I will take a turn to reconnoitre in that direction now. I walk across the moonlit fields, my soul still divided between Editha and the Gh ziyah, and approach the solemn mass of huge, antiquated granite blocks standing out so grimly against the pale horizon. I feel half awake, half asleep, and altogether feverish: but I poke about the base in an aimless sort of way, with a vague idea that I may perhaps discover by chance the secret of its sealed entrance, which has ere now baffled so many pertinacious explorers and learned Egyptologists.
As I walk along the base, I remember old Herodotus's story, like a page from the 'Arabian Nights', of how King Rhampsinitus built himself a treasury, wherein one stone turned on a pivot like a door; and how the builder availed himself of this his cunning device to steal gold from the king's storehouse. Suppose the entrance to the unopened Pyramid should be by such a door. It would be curious if I should chance to light upon the very spot...
